Я играю словами, я играю в слова,
я, наверно, устроен немного иначе,
чем другие, которым нужна голова
для решения умной и важной задачи.
Я на «ты» со словами, и мне наплевать,
что за это не хвалят, а чаще ругают,
я игрой очарован и буду играть,
и посмотрим потом, кто из нас проиграет.
Я играю словами, как шарами жонглер,
мне не трудно дается занятие это.
Может быть надо мною крыла распростер
светлый ангел небесный, влюбленный в поэтов?
Я играю словами, только сердце болит,
и натянуты нервы стальными цепями,
и меня бесполезно ругать и хвалить,
я родился таким.
Я играю словами.
* * *
Все отлично, только иногда слишком грустно, наверное потому, что ты тучка — вот и дождик, и слезы. Желаю тебе хоть иногда меняться, становиться облачком.
Все можно изменить, рецепт довольно прост:
когда достанет жизнь, решитесь сами
сжечь старые мосты, построить новый мост,
но на другой реке, с другими берегами.
Все можно изменить, когда рутины гнет
затянет вглубь болотного застоя,
отважьтесь удивить привыкший к вам народ –
уйти в запой, вернуться из запоя,
набить кому-то морду и забыть
привычные, приличные манеры,
ругаться матом, женщинам хамить
и, наконец, погрязнуть в адюльтере.
А, может быть, совсем наоборот:
спокойней стать, добрей, скромнее что ли,
не жить во лжи, а вдруг да повезет.
Все можно изменить, была бы воля
Сплин – путь в небытие, грешно грустить
в сегодняшней веселой круговерти.
Не стоит унывать, все можно изменить,
все, кроме дат рождения и смерти.
* * *
Земля не рожающая поэтов — ущербна, даже если до верху набита золотом. Колыме в этом плане повезло.
К русским.
Пока умом народа правит Хам,
поэты в тесных кухнях, как обычно,
ждут, что наступит время поприличней,
соскучится Россия по стихам,
поймет, что совершенно не права,
легко позволив новым поколеньям,
знакомые предметы и явленья
запутать в незнакомые слова.
И может быть в один прекрасный миг,
хранивший и поивший нас веками,
затоптанный чужими сапогами,
на время затаившийся, родник
отяжелеет чистою водой,
рекой прольется, набирая силу,
и окропит своей струей Россию,
и смоет грязь с души ее святой.
Омывшись в этой благостной реке,
когда-нибудь она себя излечит
настоями причастий и наречий
на сочном и певучем языке.
* * *
Одиночество — лекарство от суеты. Одиночество — это бегство.
Мне не привыкнуть к быту городскому,
я болен здесь, я ничему не рад.
Возьму рюкзак и убегу из дому
куда-нибудь, куда глаза глядят.
Пойду туда, где воздух чист и сладок,
где лес в следах пугливого зверья,
и мне навстречу прозвенит распадок
хрустальным колокольчиком ручья.
Пойду туда, где рядом быль и небыль,
где в призрачном нагроможденьи скал
в вершинах сопок отдыхает небо
на ложе из пушистых одеял.
Пойду туда, где все со мной знакомы,
где для меня готов и стол и кров,
здесь все легко и просто, здесь я дома
и счастлив, и спокоен, и здоров.
* * *
У одиночества есть множество причин, вот одна из них:
Совесть
Больно как! Будто сотни иголок
мозг терзают, ввергают во тьму,
каждый час стал, как вечность, долог.
Закричать? Позвонить? Но кому?
Не ответит никто, не услышит,
дом пустой, здесь никто не живет,
разве, только, подпольщики-мыши
да облезлый от старости кот.
За окном, равнодушная к боли,
ночь раскинула черный шатер.
Никого. Вдруг, почудилось, что ли –
мягкий шаг и движение штор.
То ли тень, то ли что-то живое,
темен лик и глядит, как змея:
молча, пристально, зло. Что такое?
Кто здесь? Кто ты?
Я совесть твоя.
Не смеши, мне теперь не до смеха,
не до глупых твоих новостей.
Я сегодня, похоже, приехал
и других поджидаю гостей.
Знаю, вижу твое состоянье,
ты, надеюсь, теперь осознал,
что свои заработал страданья,
тем, что слушать меня не желал.
Ты же помнишь, попала в немилость
я к тебе в молодые года,
а сейчас для того и явилась,
чтоб тебя проводить в никуда.
Это надо же, вот ты какая,
травишь душу хулой, а скажи,
где носил тебя дьявол, когда я,
как утопленник, в озере лжи
плавал с синей распухшей рожей,
наплевав на тебя, на себя
и на мир этот пакостный тоже,
все кляня, никого не любя,
врал друзьям, воровал, что придется,
тратил время на злые дела,
жрал на шару и пил все, что льется,
лишь бы даром, а ты где была?
Ты же сам меня продал и пропил,
променял на безумную жизнь,
сколько времени даром ухлопал,
догоняя свои миражи.
Ну и что, и чего ты добился?
Ты никчемен и нечего ныть,
сам заврался и сам утопился,
и не стоит кого-то винить.
Ты – подлец и не будет прощенья
для тебя, сам же знаешь о том,
потому-то и ждешь избавленья,
зазывая костлявую в дом.
Перестань, я замучился слушать.
Я-то думал, что ты умерла,
столько лет не терзала мне душу,
почему ж ты сегодня пришла,
сука-совесть, в минуту расплаты
за грехи, за бесчестье, за ложь
и скулишь, и болишь, да пошла ты…
Подожди, ну куда ты идешь?
Извини, я сегодняшней ночью
болью смят и раздавлен виной.
Не спеши, я прошу тебя очень
напоследок остаться со мной.
* * *
Когда Сократ, вкусивший чашу с ядом,
дней череду прервал глотком одним,
его друзья стояли рядом с ним.
Дай Бог, чтоб и со мною были рядом
те, кто любил меня и кто был мной любим.
* * *
К счастью, бессонница бывает по разным причинам:
Ноктюрн
Снова солнце над кручей горною
уступило свой трон луне,
ночь, проказница, шторой черною
занавесила окна мне.
В небе, звездами разукрашенном,
Козерог бодался с Тельцом,
ночь, плутовка, перчаткой замшевой
тихо гладила мне лицо.
Мазал землю зеленой краскою
блудный отпрыск весны – апрель,
ночь, распутница, страстной ласкою
уложила меня в постель
со знакомой мне незнакомкою,
нежной, разною каждый раз,
а сама от постели скомканной
не отводит лукавых глаз.
Усмехаясь, глядит-любуется
как мы сводим себя с ума.
Ночь, бесстыжая девка с улицы,
отвернись!
А она сама
спохватилась, что время позднее
и, включив проектор луны,
на экране из смятой простыни
до утра нам крутила сны.
Я согласен был на бессонницу,
но пропали с рассветом прочь
две развратницы, две любовницы –
незнакомка моя и ночь.
* * *
А колымская осень? Где еще такая?
Элегия
Прохладное ненастье, ветер, грязь –
обычная осенняя примета.
По просекам брусника пролилась,
как кровь смертельно раненного лета.
Сквозь тучи солнца тусклая свеча
на нижний мир взирает безучастно,
зеленые заплатки кедрача
на платьях сопок серо-желто-красных
уже готовы головы прикрыть
корявыми, смолистыми руками
и до весны во сне неслышно жить
под теплыми, пушистыми снегами.
Разбухший, помутневший от дождя,
растеряно блуждая между кочек,
спешит ручей, испуганно гудя,
как будто убежать от стужи хочет,
не зная по наивности своей,
что, пробежав последний путь недлинный,
в конце концов настигнут будет ей
и тихо упокоится в долине.
Так каждый раз со сменою времен
меняет настроение природа,
то просыпаясь, то впадая в сон,
почти не отличая год от года.
Как это было прежде, так сейчас
ей снится, что недавно было лето,
и мучит страх – а вдруг в последний раз
напоена была и обогрета.
* * *
У родимой моей земли
вкус полыни и запах хлеба,
степь окрашена в ковыли,
а в озерах ночует небо.
Здесь хотел бы я вечно жить
и бродить по дорогам торным,
чтобы песню о ней сложить
и орать ее во все горло.
Петь о радостях и трудах,
о победах ее и боли,
о сгоревших в огне годах
да о том, как в бескрайнем поле
кони вскачь без узды и шор — в жилах пламя, в глазах свобода — пронесутся во весь опор,
будоража край небосвода
рыжим буйством косматых грив.
Разудалую песнь России
я спою, руками сдавив,
сердце, рвущееся за ними.
* * *
Бессонница.
А я опять не сплю, не потому,
что не хочу, что на душе тревожно,
что прошлое копнул неосторожно,
что дождик барабанит по окну.
Ложусь в постель и знаю, что моя
бессонница, заклятая подружка,
уже кольцом свернулась на подушке — ехидная и злая, как змея.
Я с ней давным-давно веду борьбу,
то матерю и укоряю строго,
то умоляю: дай поспать немного.
Она смеется: выспишься в гробу.
Снотворное давал – не помогло,
и я ее, поставив вне закона,
хотел убить стаканом самогона —
у самого чуть крышу не снесло.
На эти пытки столько лет подряд
я кем-то обречен, за что не знаю,
а в роли палача подружка злая,
в сравненьи с ней пацан маркиз де Сад.
Пусть дикий зверь – я зверя пристрелю,
пусть ураган – укроюсь в подземелье,
но от нее нет никакого зелья.
Уснув, я вижу сон, что я не сплю.
* * *
Сказка русского леса.
(быль)
В вековом лесу дремучем
был народ лесной измучен
нескончаемой нуждой:
то у них беда с водой,
что с небес все лето льет,
то пожар сожжет жилье,
то случится недород,
то есть, бедствует народ.
Долго думали, мудрили,
а потом постановили:
всем собраться и решить:
как и где зверюшкам жить.
Все расселись и давай:
как повысить урожай,
где и как построить дом,
чтоб водою и огнем
не могло его задеть.
Вдруг откуда-то Медведь:
Что вы глупые орете,
вы неправильно живете.
В цирке нынче я служу
и, поэтому, скажу: — здесь у вас сплошной бардак,
в нашем цирке все не так,
и решает там не зритель,
а бесстрашный укротитель.
Как сказал он – так и быть:
будем все в берлоге жить.
Там уютно и спокойно,
проживете жизнь достойно,
там никто не потревожит,
и сосите, кто что может.
В нашем цирке клоун есть,
и позерство в нем, и спесь,
матерщинник, словоблуд,
говоря короче – шут
и дурак, но безопасен
и всегда на все согласен — хоть в берлогу, хоть в дупло,
лишь бы сытно и тепло.
Чтобы вас от бед избавить,
мы, медведи, будем править.
Опыт есть и силы много,
голосуйте за берлогу!
Тех, кто с нами не хотят,
очень быстро укротят.
Помогают нам немало
и гиены, и шакалы.
Крысы есть и есть кроты,
и козлы – для красоты.
Заведет в любую даль
вас такая вертикаль.
Люд лесной дивится чуду:
кто привел тебя, зануду?
Нам сдается, что вредитель
твой великий укротитель.
И от цирка нас уволь,
прекращай свою гастроль.
Сжал Михайла кулаки: — Все вы зайцы и сурки,
только спите и боитесь,
так что, звери, берегитесь,
будем мы вас укрощать,
на поляны не пущать,
мы загоним вас в тайгу,
там, на снежном берегу,
где туманы и мороз,
мой брательник – альбинос,
там и стройте новый дом,
мы «колючку» подвезем.
Вот и думайте теперь:
нужен вам лохматый зверь
на ближайшие года?
Выбор? Выбор есть всегда!
Нужно, вместо разговоров,
всем народом эту свору
из лесов пинками гнать,
дальше цирка не пускать.
Чтобы полны закрома,
чтобы крепкие дома,
чтоб не смел на вас реветь
дрессированный медведь.
* * * 2003
два года назад решил я взять к себе брошенного ребенка. девочка была очень запущена: хронический тонзиллит, аденоиды, положительная реакция Манту, нехватка кальция. кроме того дитя почти не умела говорить, не имела элементарного понятия о гигиене — и это в три года. вот тут и началась война, к которой я готов не был. мне, дураку казалось, что опека поможет и спасибо скажет. щас! собери пакет документов — собрал. этого мало, собери еще дополнительный пакет — собрал. принеси заявления от родных детей, что не возражают. зачем? моим детям одному за 30, другому под 30 и живут они своей жизнью, а старший вообще на камчатке. нет, принеси. принес. вы слишком старый, вы не сможете вырастить ребенка. собрал я все это в кучу и пошел в городскую прокуратуру. прокурор ухмыльнулся, сам написал за меня заявление, я только подписал. через пару недель инспектор, пудрившая мне мозги, была из опеки уволена, а я получил удостоверение опекуна. самое интересное — все это время девочка жила у меня. на этом мои приключения не закончились, палки в колеса мне суют по всякому поводу, обиделись наверное, но это уже не имеет никакого значения. ребенок абсолютно здоров, весел, не дает мне скучать и стареть. я достаточно давно живу, чтоб питать какие-то иллюзии по поводу законов и их исполнения, поэтому мне очень жаль всех будущих детей, похоже нет у них здесь нормального будущего.
В свое время в Швейцарии и Феофан, и Гурий занимались поставкой водки и табака в Россию. Оба были сосланы по очереди в Магадан — первый за мошенничество, второй за содомский грех. С чем и поздравляю колымских верующих.
Вот и все. Мы не долго забавились,
не заботясь всерьез ни о чем.
Обманули? Купили? Заставили?
Или снова взмахнули бичом
над тупыми, покорными спинами,
со следами заживших рубцов,
дав России понять, что не минули
времена для рабов и глупцов?
Вне закона протест и сомнение,
а уздечку для темной толпы,
чтобы в нужном вести направлении,
дали в руки попам и попы
с безразличными, сытыми лицами
на ворованные рубли
ни приюты, ни школы с больницами –
города из церквей возвели
в царстве нищих, на части расколотом,
обреченном страдать без конца,
с куполами, покрытыми золотом,
чтоб их блеском слепило Творца.
Ненасытными волчьими стаями
расплодились на хлебных местах,
всю Россию крестами заставили,
чтоб Господь заблудился в крестах.
Издеваясь, смеясь над устоями,
в неприкрытом разгуле лихом
изумляют приходы запоями,
воровством да содомским грехом.
Не краснея, всей своей кастою
под потоки елейных речей,
позабыв уничтоженных пастырей,
осеняют крестом палачей.
Те же, прежним заветам следуя,
все прибрали к своим рукам
и, не каясь, и не исповедуясь,
и не веруя, лезут в храм.
Cотворив времена окаянные,
не стыдясь, не утратив покой,
крестят истово лбы деревянные
не отмытой от крови рукой.
Вместо жита вражда посеяна,
вместо мирной беседы – раздор,
и опять торгаши с фарисеями
без стеснения лезут в притвор.
Все, что можно продать – все продано:
и душа, и земля, и страна
и не нужен ни Бог им, ни Родина,
если выгода в них не видна.
Славословя правителя нового
вновь настолько свихнулись с ума,
что согнали орла двухголового
с поднебесья на кучу дерьма
и пируют, победу празднуя,
он, униженный, не в небеса,
не в Европу глядит и не в Азию –
смотрит под ноги, пряча глаза.
Водрузив этот груз непомерный
на народ, ухмыляются лишь
власть и церковь, погрязшие в скверне…
Что, Господь, неужели простишь?
Днем и ночью, почти не смолкая,
колокольни в России звонят.
Только, что этот звон означает –
то ли благовест, то ли набат.
* * * 2008 г.
Россия.
В напрасном ожидании мессии,
растратив силы, растеряв мечты,
бредет куда-то, сгорбившись, Россия,
цепляясь за могильные кресты.
Усталая, замерзшая, босая,
забытая детьми, в глухой тоске,
идет совсем одна, едва живая,
несет свечу погасшую в руке.
Не видя впереди источник света,
не зная, как спасти и как спастись,
ее голубоглазые поэты
по кладбищам навечно разбрелись.
В кромешной темноте не видя цели,
теряя от надрыва голоса,
охрипли и умолкли менестрели,
и только оголтелая попса
без устали свое бесславье славит
на сходке извращенцев всех мастей
и, не имея прав, цинично правит
умами одураченных детей.
Здесь чести нет и не в почете жалость,
здесь совесть и пристойность не в цене,
вот только имя прежнее досталось
совсем чужой, неведомой стране.
У неба благ ни разу не просил я,
теперь молю, колени преклоня:
Господь, зажги свечу, спаси Россию,
уйдет она – умрем и Ты, и я.
* * *
Я за эту проклятую дверь
не зайду уже больше ни разу,
там ревет, как подраненный зверь
ненасытная пасть унитаза,
там свергается пенный поток
и уносится вниз, свирепея,
но туда я уже не ходок:
слава Богу, прошла диарея.
* * *
Я играю словами, я играю в слова,
я, наверно, устроен немного иначе,
чем другие, которым нужна голова
для решения умной и важной задачи.
Я на «ты» со словами, и мне наплевать,
что за это не хвалят, а чаще ругают,
я игрой очарован и буду играть,
и посмотрим потом, кто из нас проиграет.
Я играю словами, как шарами жонглер,
мне не трудно дается занятие это.
Может быть надо мною крыла распростер
светлый ангел небесный, влюбленный в поэтов?
Я играю словами, только сердце болит,
и натянуты нервы стальными цепями,
и меня бесполезно ругать и хвалить,
я родился таким.
Я играю словами.
* * *
Все можно изменить, рецепт довольно прост:
когда достанет жизнь, решитесь сами
сжечь старые мосты, построить новый мост,
но на другой реке, с другими берегами.
Все можно изменить, когда рутины гнет
затянет вглубь болотного застоя,
отважьтесь удивить привыкший к вам народ –
уйти в запой, вернуться из запоя,
набить кому-то морду и забыть
привычные, приличные манеры,
ругаться матом, женщинам хамить
и, наконец, погрязнуть в адюльтере.
А, может быть, совсем наоборот:
спокойней стать, добрей, скромнее что ли,
не жить во лжи, а вдруг да повезет.
Все можно изменить, была бы воля
Сплин – путь в небытие, грешно грустить
в сегодняшней веселой круговерти.
Не стоит унывать, все можно изменить,
все, кроме дат рождения и смерти.
* * *
К русским.
Пока умом народа правит Хам,
поэты в тесных кухнях, как обычно,
ждут, что наступит время поприличней,
соскучится Россия по стихам,
поймет, что совершенно не права,
легко позволив новым поколеньям,
знакомые предметы и явленья
запутать в незнакомые слова.
И может быть в один прекрасный миг,
хранивший и поивший нас веками,
затоптанный чужими сапогами,
на время затаившийся, родник
отяжелеет чистою водой,
рекой прольется, набирая силу,
и окропит своей струей Россию,
и смоет грязь с души ее святой.
Омывшись в этой благостной реке,
когда-нибудь она себя излечит
настоями причастий и наречий
на сочном и певучем языке.
* * *
всех благ и жизни лет до ста.
Мне не привыкнуть к быту городскому,
я болен здесь, я ничему не рад.
Возьму рюкзак и убегу из дому
куда-нибудь, куда глаза глядят.
Пойду туда, где воздух чист и сладок,
где лес в следах пугливого зверья,
и мне навстречу прозвенит распадок
хрустальным колокольчиком ручья.
Пойду туда, где рядом быль и небыль,
где в призрачном нагроможденьи скал
в вершинах сопок отдыхает небо
на ложе из пушистых одеял.
Пойду туда, где все со мной знакомы,
где для меня готов и стол и кров,
здесь все легко и просто, здесь я дома
и счастлив, и спокоен, и здоров.
* * *
Совесть
Больно как! Будто сотни иголок
мозг терзают, ввергают во тьму,
каждый час стал, как вечность, долог.
Закричать? Позвонить? Но кому?
Не ответит никто, не услышит,
дом пустой, здесь никто не живет,
разве, только, подпольщики-мыши
да облезлый от старости кот.
За окном, равнодушная к боли,
ночь раскинула черный шатер.
Никого. Вдруг, почудилось, что ли –
мягкий шаг и движение штор.
То ли тень, то ли что-то живое,
темен лик и глядит, как змея:
молча, пристально, зло. Что такое?
Кто здесь? Кто ты?
Я совесть твоя.
Не смеши, мне теперь не до смеха,
не до глупых твоих новостей.
Я сегодня, похоже, приехал
и других поджидаю гостей.
Знаю, вижу твое состоянье,
ты, надеюсь, теперь осознал,
что свои заработал страданья,
тем, что слушать меня не желал.
Ты же помнишь, попала в немилость
я к тебе в молодые года,
а сейчас для того и явилась,
чтоб тебя проводить в никуда.
Это надо же, вот ты какая,
травишь душу хулой, а скажи,
где носил тебя дьявол, когда я,
как утопленник, в озере лжи
плавал с синей распухшей рожей,
наплевав на тебя, на себя
и на мир этот пакостный тоже,
все кляня, никого не любя,
врал друзьям, воровал, что придется,
тратил время на злые дела,
жрал на шару и пил все, что льется,
лишь бы даром, а ты где была?
Ты же сам меня продал и пропил,
променял на безумную жизнь,
сколько времени даром ухлопал,
догоняя свои миражи.
Ну и что, и чего ты добился?
Ты никчемен и нечего ныть,
сам заврался и сам утопился,
и не стоит кого-то винить.
Ты – подлец и не будет прощенья
для тебя, сам же знаешь о том,
потому-то и ждешь избавленья,
зазывая костлявую в дом.
Перестань, я замучился слушать.
Я-то думал, что ты умерла,
столько лет не терзала мне душу,
почему ж ты сегодня пришла,
сука-совесть, в минуту расплаты
за грехи, за бесчестье, за ложь
и скулишь, и болишь, да пошла ты…
Подожди, ну куда ты идешь?
Извини, я сегодняшней ночью
болью смят и раздавлен виной.
Не спеши, я прошу тебя очень
напоследок остаться со мной.
* * *
дней череду прервал глотком одним,
его друзья стояли рядом с ним.
Дай Бог, чтоб и со мною были рядом
те, кто любил меня и кто был мной любим.
* * *
Я: из России?
ОН: где это?
Я: ...!!!??? твою мать.
Ноктюрн
Снова солнце над кручей горною
уступило свой трон луне,
ночь, проказница, шторой черною
занавесила окна мне.
В небе, звездами разукрашенном,
Козерог бодался с Тельцом,
ночь, плутовка, перчаткой замшевой
тихо гладила мне лицо.
Мазал землю зеленой краскою
блудный отпрыск весны – апрель,
ночь, распутница, страстной ласкою
уложила меня в постель
со знакомой мне незнакомкою,
нежной, разною каждый раз,
а сама от постели скомканной
не отводит лукавых глаз.
Усмехаясь, глядит-любуется
как мы сводим себя с ума.
Ночь, бесстыжая девка с улицы,
отвернись!
А она сама
спохватилась, что время позднее
и, включив проектор луны,
на экране из смятой простыни
до утра нам крутила сны.
Я согласен был на бессонницу,
но пропали с рассветом прочь
две развратницы, две любовницы –
незнакомка моя и ночь.
* * *
Элегия
Прохладное ненастье, ветер, грязь –
обычная осенняя примета.
По просекам брусника пролилась,
как кровь смертельно раненного лета.
Сквозь тучи солнца тусклая свеча
на нижний мир взирает безучастно,
зеленые заплатки кедрача
на платьях сопок серо-желто-красных
уже готовы головы прикрыть
корявыми, смолистыми руками
и до весны во сне неслышно жить
под теплыми, пушистыми снегами.
Разбухший, помутневший от дождя,
растеряно блуждая между кочек,
спешит ручей, испуганно гудя,
как будто убежать от стужи хочет,
не зная по наивности своей,
что, пробежав последний путь недлинный,
в конце концов настигнут будет ей
и тихо упокоится в долине.
Так каждый раз со сменою времен
меняет настроение природа,
то просыпаясь, то впадая в сон,
почти не отличая год от года.
Как это было прежде, так сейчас
ей снится, что недавно было лето,
и мучит страх – а вдруг в последний раз
напоена была и обогрета.
* * *
вкус полыни и запах хлеба,
степь окрашена в ковыли,
а в озерах ночует небо.
Здесь хотел бы я вечно жить
и бродить по дорогам торным,
чтобы песню о ней сложить
и орать ее во все горло.
Петь о радостях и трудах,
о победах ее и боли,
о сгоревших в огне годах
да о том, как в бескрайнем поле
кони вскачь без узды и шор — в жилах пламя, в глазах свобода — пронесутся во весь опор,
будоража край небосвода
рыжим буйством косматых грив.
Разудалую песнь России
я спою, руками сдавив,
сердце, рвущееся за ними.
* * *
А я опять не сплю, не потому,
что не хочу, что на душе тревожно,
что прошлое копнул неосторожно,
что дождик барабанит по окну.
Ложусь в постель и знаю, что моя
бессонница, заклятая подружка,
уже кольцом свернулась на подушке — ехидная и злая, как змея.
Я с ней давным-давно веду борьбу,
то матерю и укоряю строго,
то умоляю: дай поспать немного.
Она смеется: выспишься в гробу.
Снотворное давал – не помогло,
и я ее, поставив вне закона,
хотел убить стаканом самогона —
у самого чуть крышу не снесло.
На эти пытки столько лет подряд
я кем-то обречен, за что не знаю,
а в роли палача подружка злая,
в сравненьи с ней пацан маркиз де Сад.
Пусть дикий зверь – я зверя пристрелю,
пусть ураган – укроюсь в подземелье,
но от нее нет никакого зелья.
Уснув, я вижу сон, что я не сплю.
* * *
(быль)
В вековом лесу дремучем
был народ лесной измучен
нескончаемой нуждой:
то у них беда с водой,
что с небес все лето льет,
то пожар сожжет жилье,
то случится недород,
то есть, бедствует народ.
Долго думали, мудрили,
а потом постановили:
всем собраться и решить:
как и где зверюшкам жить.
Все расселись и давай:
как повысить урожай,
где и как построить дом,
чтоб водою и огнем
не могло его задеть.
Вдруг откуда-то Медведь:
Что вы глупые орете,
вы неправильно живете.
В цирке нынче я служу
и, поэтому, скажу: — здесь у вас сплошной бардак,
в нашем цирке все не так,
и решает там не зритель,
а бесстрашный укротитель.
Как сказал он – так и быть:
будем все в берлоге жить.
Там уютно и спокойно,
проживете жизнь достойно,
там никто не потревожит,
и сосите, кто что может.
В нашем цирке клоун есть,
и позерство в нем, и спесь,
матерщинник, словоблуд,
говоря короче – шут
и дурак, но безопасен
и всегда на все согласен — хоть в берлогу, хоть в дупло,
лишь бы сытно и тепло.
Чтобы вас от бед избавить,
мы, медведи, будем править.
Опыт есть и силы много,
голосуйте за берлогу!
Тех, кто с нами не хотят,
очень быстро укротят.
Помогают нам немало
и гиены, и шакалы.
Крысы есть и есть кроты,
и козлы – для красоты.
Заведет в любую даль
вас такая вертикаль.
Люд лесной дивится чуду:
кто привел тебя, зануду?
Нам сдается, что вредитель
твой великий укротитель.
И от цирка нас уволь,
прекращай свою гастроль.
Сжал Михайла кулаки: — Все вы зайцы и сурки,
только спите и боитесь,
так что, звери, берегитесь,
будем мы вас укрощать,
на поляны не пущать,
мы загоним вас в тайгу,
там, на снежном берегу,
где туманы и мороз,
мой брательник – альбинос,
там и стройте новый дом,
мы «колючку» подвезем.
Вот и думайте теперь:
нужен вам лохматый зверь
на ближайшие года?
Выбор? Выбор есть всегда!
Нужно, вместо разговоров,
всем народом эту свору
из лесов пинками гнать,
дальше цирка не пускать.
Чтобы полны закрома,
чтобы крепкие дома,
чтоб не смел на вас реветь
дрессированный медведь.
* * * 2003
здесь важней конечный результат:
на блондинке прапорщик женился,
интересно, что они родят?
не заботясь всерьез ни о чем.
Обманули? Купили? Заставили?
Или снова взмахнули бичом
над тупыми, покорными спинами,
со следами заживших рубцов,
дав России понять, что не минули
времена для рабов и глупцов?
Вне закона протест и сомнение,
а уздечку для темной толпы,
чтобы в нужном вести направлении,
дали в руки попам и попы
с безразличными, сытыми лицами
на ворованные рубли
ни приюты, ни школы с больницами –
города из церквей возвели
в царстве нищих, на части расколотом,
обреченном страдать без конца,
с куполами, покрытыми золотом,
чтоб их блеском слепило Творца.
Ненасытными волчьими стаями
расплодились на хлебных местах,
всю Россию крестами заставили,
чтоб Господь заблудился в крестах.
Издеваясь, смеясь над устоями,
в неприкрытом разгуле лихом
изумляют приходы запоями,
воровством да содомским грехом.
Не краснея, всей своей кастою
под потоки елейных речей,
позабыв уничтоженных пастырей,
осеняют крестом палачей.
Те же, прежним заветам следуя,
все прибрали к своим рукам
и, не каясь, и не исповедуясь,
и не веруя, лезут в храм.
Cотворив времена окаянные,
не стыдясь, не утратив покой,
крестят истово лбы деревянные
не отмытой от крови рукой.
Вместо жита вражда посеяна,
вместо мирной беседы – раздор,
и опять торгаши с фарисеями
без стеснения лезут в притвор.
Все, что можно продать – все продано:
и душа, и земля, и страна
и не нужен ни Бог им, ни Родина,
если выгода в них не видна.
Славословя правителя нового
вновь настолько свихнулись с ума,
что согнали орла двухголового
с поднебесья на кучу дерьма
и пируют, победу празднуя,
он, униженный, не в небеса,
не в Европу глядит и не в Азию –
смотрит под ноги, пряча глаза.
Водрузив этот груз непомерный
на народ, ухмыляются лишь
власть и церковь, погрязшие в скверне…
Что, Господь, неужели простишь?
Днем и ночью, почти не смолкая,
колокольни в России звонят.
Только, что этот звон означает –
то ли благовест, то ли набат.
* * * 2008 г.
В напрасном ожидании мессии,
растратив силы, растеряв мечты,
бредет куда-то, сгорбившись, Россия,
цепляясь за могильные кресты.
Усталая, замерзшая, босая,
забытая детьми, в глухой тоске,
идет совсем одна, едва живая,
несет свечу погасшую в руке.
Не видя впереди источник света,
не зная, как спасти и как спастись,
ее голубоглазые поэты
по кладбищам навечно разбрелись.
В кромешной темноте не видя цели,
теряя от надрыва голоса,
охрипли и умолкли менестрели,
и только оголтелая попса
без устали свое бесславье славит
на сходке извращенцев всех мастей
и, не имея прав, цинично правит
умами одураченных детей.
Здесь чести нет и не в почете жалость,
здесь совесть и пристойность не в цене,
вот только имя прежнее досталось
совсем чужой, неведомой стране.
У неба благ ни разу не просил я,
теперь молю, колени преклоня:
Господь, зажги свечу, спаси Россию,
уйдет она – умрем и Ты, и я.
* * *
не зайду уже больше ни разу,
там ревет, как подраненный зверь
ненасытная пасть унитаза,
там свергается пенный поток
и уносится вниз, свирепея,
но туда я уже не ходок:
слава Богу, прошла диарея.
* * *