Началось всё с Михалыча. Держит он у нас в райцентре половину автосервисов и пару магазинов. Человек серьёзный, из 90-х, с понятиями. А я у него вроде как по особым поручениям. Не киллер, не бык. Я — поисковик. Только ищу я не совсем обычным способом.
 
У меня с детства башка болит. Мигрени такие, что свет белый не мил. А потом понял: если таблетки не жрать, а, наоборот, расслабиться и в боль провалиться — я видеть начинаю. Как будто к сознанию чужому подключаюсь. К животине любой: к собаке, к вороне, к крысе. Я — зверокрад.
 
Вызвал меня Михалыч в свой офис.
 
— Гриша, — говорит, — беда. Курьер мой пропал. Толик-Толмач. Вёз пакет документов, в город должен был передать. Там подписи, печати, всё серьёзно. Если эти бумаги всплывут не там — меня закроют, а бизнес распилят. Найди.
 
Дал мне шапку его вязаную. Я её в руки взял — и сразу холодом повеяло. Тиной. И страхом, липким таким, животным.
 
— У реки он, — говорю. — В районе Чёртова Яра.

— Он же, сука, на тот берег должен был переправиться! — Михалыч стукнул кулаком по столу.
 
Поехали мы туда. Ноябрь, слякоть, туман такой, что капота не видно. Приехали к Яру. Нашли только лодку резиновую к коряге прибитую. Пустую.
 
Михалыч на меня смотрит.
 
— Давай, Гриша. Отрабатывай.
 
Я сел на корточки у самой воды. Холодно, сыро. В висках стучит. Глаза закрыл. Нужно найти кого-то местного. Кого-то, кто под водой шарит.
 
Нашёл. Выдра. Живёт под корнями старой ивы. Сердце у неё частит, как швейная машинка.
 
«Ныряй», — приказываю.
 
Больно это. Будто сам в ледяную воду лезешь. Выдра сопротивляется, ей есть хочется, а не трупы искать. Но я её волю быстро подавил. Погнал под воду.
 
Вода мутная, зелёная. Ил, мусор, покрышки старые. И вдруг — пятно тёмное. Толик!
 
Висит в воде, странно так. Руки вверх тянет, будто молится. Подплываю ближе.
 
Его ко дну пришпилили. Арматурой. Ржавый прут, «десятка», насквозь через грудь и в глину. И карманы вывернуты. Куртку порезали, видимо документы искали.
 
Вышел я из транса, кровь из носа хлещет, в глазах темно.
 
— Нашёл, — хриплю. — На дне он. Арматурой прибит. Бумаг нет.
 
Михалыч сразу побелел.
 
— Кто?
 
— Сейчас...
 
Опять глаза закрываю. На этот раз ищу крысу. Крысы всё знают, они везде. Нашёл одну — жирную, серую, в подвале местной наливайки, что в километре отсюда.
 
В наливайке гул, шансон орет, воняет кислым пивом и мочой. Крыса бежит по трубам, я её глазами смотрю.
 
В углу столик. Сидят двое. Один — Яшка-Писарь, местный торчок, вечно в долгах. Второй — Степа Рваный, отморозок, за бабки мать родную продаст.
 
— Скинули, — шепчет Рваный. — Надежно. Рыбы его за неделю обглодают.
 
— А бумаги? — Яшка трясется, стакан расплескивает.
 
— В тайнике. На острове, в дупле. Завтра заказчику отвезем.
 
Я из транса вышел, Михалычу всё выложил.
 
Он ребят своих кликнул. Поехали мы на тот остров.
 
Там эти двое уже тайник потрошат. Увидели нас — и дёру в камыши. А там, в камышах, свалка стихийная. Кабаны дикие там постоянно кормятся.
 
Я тогда злой был. Голова раскалывалась. Думаю: «Хрен вы уйдёте!».
 
Нащупал сознание секача. Огромный, килограмм под двести, щетина в репьях. Я ему в башку не просто залез, я ему свою ярость впрыснул.
 
Слышали мы только короткий человеческий визг. А потом хруст.
 
Когда подошли — Рваный уже не дышал, кабан ему грудину вскрыл, как консерву. А Яшка в грязи валялся, выл, на дерево лезть пытался.
 
Документы забрали. Кабан на нас посмотрел — глаза желтые, мутные, слюна капает — и ушел в туман.
 
Михалыч мне тогда денег дал. Много. Сказал: «Купи себе что хочешь, Гриша, и отдохни».
 
Я и купил ту дачу. Думал, отлежусь.
 
Зря.
 
***
 
Месяц прошёл. Я уже на даче живу, печку топлю, водкой глушу «эфир», чтоб чужие мысли в голову не лезли.
 
Но тут снова началось. Прибегает местный участковый, молодой пацан, глаза по пять копеек.
 
— Григорий, — говорит, — ты ж вроде… ну, видишь всякое. Помоги.
 
— Иди нахер, — говорю. — Я в завязке.
 
— Там дети, Григорий. Целая семья. На «Газели» ехали, переезжали в город. И пропали. Три дня уже найти не могут. Телефоны отключены.
 
Пришлось ехать.
 
Нашли мы ту «Газель» в лесополосе, километрах в двадцати от трассы. Стоит, дверцы нараспашку.
 
Вокруг тишина — аж в ушах звенит.
 
Подхожу к машине. Внутри — вещи разбросаны. Сумки, одежда. На сиденье — кукла детская, тряпичная. Самодельная, страшненькая такая.
 
Крови нет. Следов борьбы нет. Но есть запах.
 
Пахнет не бензином, не лесом. Пахнет паленой шерстью и озоном. Как после грозы, только затхло.
 
Смотрю на землю. Следы. Колея от «Газели» глубокая, груженая шла. А потом — бац. Следы обрываются, будто машина по воздуху полетела. И дальше, в грязи — отпечатки лап.
 
Волчьи. Сотни следов.
 
Но волки так не ходят. Эти шли строем. Как конвой.
 
— Что за херня? — шепчет участковый, за кобуру хватается.
 
Я куклу в руки взял. Чувствую — тепло ещё держит.
 
Закрываю глаза. Нужно найти свидетеля.
 
На «Газели», на зеркале, сидит ворона. Дремлет. Вхожу в нее.
 
Мир стал серым, резким.
 
Вижу: ночь. «Газель» едет. Вдруг из тумана выходят тени. Люди? Нет. Двигаются на четвереньках, но быстро. Волки. Огромные, черные. И глаза у них горят не желтым, а зеленым, гнилушным светом.
 
Машина глохнет. Водитель выходит, орет. Тени его окружают. Не нападают. Просто смотрят. Водитель резко замолкает. Глаза у него стекленеют. Он садится за руль и сворачивает в лес. Сам.
 
А за ним, из кустов, выходит старик. Высокий, в каких-то лохмотьях. На плече — ворон.
 
Старик поднимает руку, и лес расступается.
 
Меня выкинуло из вороны так, что я упал на снег. Блевал минут пять.
 
— Они не сами, — говорю участковому. — Их увели.
 
— Кто? Бандиты?
 
— Хуже. Хозяин. Черный Дед.
 
Участковый побледнел. Местные про Черного Деда давно легенды слагают. Мол, жил тут лесничий, еще при Союзе, двинулся умом, ушел в чащу. Говорят, он с лесом одним целым стал.
 
— Надо МЧС вызывать, ОМОН, — лепечет мент.
 
— Не успеют, — говорю. — Он их в «Черный Квадрат» погнал. Это урочище такое, там топи. Если до ночи не найдем — кормить им червей.
 
Пошли мы по следу. И чем дальше в лес, тем страшнее. Деревья там кривые, как пальцы артритные. Лишайник черный висит.
 
К вечеру нашли стоянку. Кострище. И там...
 
Лежит мужик, водитель той «Газели». Мертвый.
 
Глаз нет. Выжжены. Будто углями прижгли.
 
А рядом, на дереве, ножом вырезан знак: круг, перечеркнутый когтями.
 
— Знак Пожирателя, — шепчу. — Дед силу копит. Ему живые нужны, чтоб молодость вернуть. Глаза забирает — свет души пьет.
 
Участковый поплыл, за дерево держится.
 
— А дети где? Женщина?
 
— Дальше погнали. В само сердце.
 
И тут я почуял, что мы в ловушке. Лес вокруг зашуршал. Не ветер. Шаги. Мягкие, быстрые.
 
— К машине, бегом! — ору.
 
Но уже было поздно. Из кустов вышли они. Волки. Но не звери.
 
Это были люди. Одичавшие, в шкурах, грязные, с безумными глазами. Они рычали.
 
А позади них стоял он. Черный Дед.
 
***
 
Нас взяли без боя. Мента ударили дубиной по затылку, меня скрутили. Попытался я было в волка прыгнуть, перехватить контроль — куда там. У Деда защита такая, будто в бетонную стену башкой влетел. Он засмеялся только.
 
— Сильный, — говорит. — Пригодишься.
 
Притащили нас в овраг. Там норы вырыты, костры чадят, вонь невыносимая. В яме сидят пленники — женщина с той «Газели» и девочка лет пяти. Живые пока.
 
Дед к костру подошел, нож достал. Обсидиановый, черный.
 
— Сейчас луна выйдет, — говорит. — Буду обновляться. А ты, колдун, смотри. Твою силу я на десерт оставлю.
 
Связали меня, бросили у дерева. Мента рядом кинули, он в отключке.
 
Лежу, думаю: всё, приплыли. Башка гудит, снова кровь носом идет.
 
Смотрю на Деда. Он над девочкой наклонился, что-то шепчет.
 
Нельзя силу волка использовать — он перехватит. Нельзя птицу — увидит.
 
Нужно что-то маленькое. Что-то, что под землей.
 
Слепыш. Есть тут такой грызун, вроде крота, только зубы огромные наружу торчат.
 
Нащупал его сознание под корнями. Тупое, злое, голодное.
 
«Иди сюда», — зову. — «Тут еда».
 
Слепыш прорыл ход прямо подо мной. Высунул морду.
 
«Грызи!» — приказываю, и картинку ему шлю: стяжки на руках — это корень сочный.
 
Зверюга впилась зубами в путы. Чуть мне вены не вскрыла, но перекусила.
 
Руки свободны. Хватаю с земли камень.
 
Встаю. Тихо так, тенью.
 
Охранник, что в шкуре волчьей стоял, даже не обернулся. Я ему камнем в висок — хрусть. Упал мешком.
 
Взял его топор.
 
Выхожу к костру. Дед уже нож занес.
 
— Эй, старый! — кричу.
 
Он оборачивается. Глаза бельмами затянуты, но видит меня насквозь.
 
— Ты? — ухмыляется. — Думаешь, железом меня возьмешь? Я — сам лес.
 
И рукой махнул. Меня будто прессом придавило. Воздух сгустился, дышать нечем. Ноги ватные.
 
Магия у него сильная. Древняя и чёрная.
 
— Иди ко мне, — шепчет. — Отдай свою силу.
 
И тут я вспомнил, что мне бабка в детстве говорила. «Не ты входи в зверя, Гриша. Зверя в себя впусти. Но помни: назад дороги не будет!».
 
Я понял. Человеком мне его не победить.
 
Я закрыл глаза. И представил Хозяина леса. Медведя-шатуна. Того, что спит в самой глубине, где корни переплетаются с костями мамонтов.
 
«Заходи», — сказал я ему. — «Бери это тело!».
 
Меня словно кипятком изнутри ошпарило. В голове что-то сломалось.
 
Я открыл глаза, и мир вокруг стал красным.
 
Я больше не чувствовал боли. Я не чувствовал страха.
 
Я зарычал. И от этого рёва огонь в костре пригнулся.
 
В ту же секунду паралич наложенный Дедом слетел как тонкая паутинка.
 
Я рванул вперед.
 
Одичавшие кинулись на меня. Я их раскидывал, как тряпичных кукол. Ломал хребты, вырывал кадыки. Я не отбивался. Я их убивал.
 
Дед визжал, кидался в меня огнем, но мне было плевать. Шкура горела, а мне было смешно.
 
Я схватил его за горло. Он был легкий, совсем сухой.
 
— Нет! — хрипел он. — Я дам тебе власть!
 
— Грррр, — только и ответил я.
 
И сжал руку. Голова его отделилась от тела с мокрым звуком.
 
Все стихло.
 
Оставшиеся одичавшие, лишившись хозяина, попадали на колени, закрывая головы руками.
 
Я стоял посреди поляны, тяжело дышал. От кожи шел густой пар.
 
В углу ямы плакала девочка.
 
Я посмотрел на неё. И мне вдруг захотелось… не спасти её. Мне захотелось, чтобы она замолчала.
 
Зверь внутри требовал тишины.
 
Я шагнул к яме.
 
— Григорий! — раздался крик сзади.
 
Это мент очухался. Стоит, пистолет на меня наставил, руки трясутся.
 
— Стой! Не подходи!
 
Я посмотрел на свои руки. А вместо них лапы и когти. Черные, грязные когти.
 
В луже увидел отражение. Глаза желтые, вертикальные зрачки. Человеческого там совсем не осталось.
 
Я зарычал на мента. Он выстрелил. Пуля чиркнула по плечу, но я даже не почувствовал.
 
Я мог бы убить их всех. Легко.
 
Но где-то там, глубоко, еще трепыхался Гриша-поисковик.
 
«Уходи», — шептал он. — «Уходи, пока не поздно!».
 
Я развернулся и рванул в лес.
 
***
 
Мент забрал женщину и ребенка. Они выбрались.
 
А я остался.
 
Дачу мою наверное продали. Паспорт мой, скорее всего, до сих пор у мента в столе лежит.
 
Я теперь тут. В Чёрном лесу.
 
Зверь остался навсегда. Но мы с ним договорились. Я слежу за лесом, а он дает мне силу.
 
@ UnseenWorlds