«Россия – огромный дредноут»

Фото: Павел Жданов

Профессор Роман Чайковский о лице поколения

 

Часть I 

«ВМ» продолжает спецпроект, посвященный 25-летию со дня развала СССР и рождения нового государства России. Сегодня мы беседуем с доктором филологических наук профессором кафедры зарубежной филологии филологического факультета СВГУ Романом Чайковским о том, как повлияли 90-е на ученых, высшее образование, культуру новой формации; о международных связях и вообще – о том, как выживали люди в это время.

 

ЭТО БЫЛО НЕ ВНЕЗАПНО

– Роман Романович, что вы делали в 90-е, как только стало понятно, что страны нет? Кем были?

– Я с 1966 года работаю в Северо-Восточном государственном университете. Только на три года уезжал в целевую аспирантуру. В этом году 50 лет как я работаю в Магаданском пединституте – Международном педагогическом университете в Магадане – Северном международном университете, ну а теперь в СВГУ (как менялся статус заведения) – 47 лет чистых и три года в аспирантуре. Так долго не живут. Я был преподавателем университета, в 91-м получил звание профессора, в 98-м защитил докторскую и все время работал только в одном университете. Я бы не сказал, что страны не стало – страна была, и она осталась. Я жил в России. Не стало Советского Союза? И слава богу. Все империи рушатся, когда-то должна была рухнуть и эта. Я знал, что исчезнет коммунистическая идея как таковая и исчезнет Советский Союз. Все к этому шло, это было не внезапно. Просто я не предполагал, что это произойдет при моей жизни.

Для человека важно определить свое время, место в этом времени и свое ощущение; не ощущать себя пупом земли, но учитывать те исторические процессы, которые постоянно идут, но не забывать об уникальности каждой личности, в том числе и своей.

И вот когда началась перестройка, начались процессы по отделению от Советского Союза Прибалтики, других бывших Союзных Республик, я воспринял это как закономерный процесс. Что общего между Эстонией и Арменией? Это совершенно разные этносы, разные группы языков. Это было искусственное собирание разных народов в один союз, и когда это случилось, я был рад тому, что эти страны получили независимость и стали самостоятельными.

И я всегда старался этой ставшей самостоятельной стране России как гражданин помочь в меру своих слабых сил – работал, обучая студентов.

– У вас родные, могилы предков на Украине. Страна раскололась, и в одночасье ваша родина стала заграницей, чужим государством. Тогда это было не таким ужасом, как сегодня, тем не менее не может ощущаться иначе как трагедия.

– Ничего страшного. Мир един. Я хочу, чтобы все страны были свободны, при этом уважали друг друга. Прожектерство пока, но я также не думал никогда, что Украина станет самостоятельным государством – но так есть. Трудно пока, но живут. А некоторые уже живут и лучше нас.

– В тот период в большом количестве как грибы стали появляться филиалы вузов. Стали ли студенты массово уходить, в том числе медалисты? Как выживали в новых условиях конкуренции?

– Да, у людей появилась свобода. Появлялись и кооперативы, и филиалы – люди хотели заработать. Я, конечно, ни в одном филиале за всю жизнь не работал. Некоторые преподаватели подрабатывали, – видимо, нужны были деньги.

– О качестве жизни ученых, кстати. Сколько получали? Адекватна ли была зарплата рыночным ценам?

– Зарплата была низкой. Жили надеждами. У нас семья маленькая, нам с женой хватало. Без шика, без богатства, но получали так, чтобы скромно прожить от зарплаты до зарплаты.

– Сегодняшний студент иной, более развязный?

– Не сказал бы. К нам сегодня идут хорошие дети. Все время, сколько ни работаю, я больше радуюсь студентам, чем огорчаюсь. Конечно, есть лоботрясы, есть хулиганы, были выпивохи. Сейчас почти никто не пьет.

– Получается, по качеству студентов нет принципиальной разницы?

– О студентах не говорю. Могу сказать о школьниках. С середины 90-х стали поступать очень слабые абитуриенты – снизилось качество образования в школах; это мы заметили, но старались их выравнивать. Кто хотел получить образование, знания, тот их получал. А лоботрясы, желающие купить диплом, – это не про нас. Наш университет как был первым и единственным стационарным – таким и остался, и если и шел отток абитуриентов и студентов, то в филиалы шли те, кто послабее.

Как выживали в условиях конкуренции с филиалами? Каждый год собирались, думали, как сделать так, чтобы дети шли к нам – тут и агитация, встречи в школах, обычная рутинная работа. Но каждый год, даже в самые трудные времена план набора выполняли.

 

СОВЕТСКИЙ МАРАЗМ И СОЖЖЕННЫЕ КНИГИ

– Какова разница в статусе вуза, статусе преподавателей, отношение общества к ученым?

– В нашем вузе всегда была демократичная обстановка, хотя был и маразм советских лет. Представляете, сколько я с 1966 года просидел на открытых партсобраниях и какого маразма там наслушался! И уже в перестроечные годы, в 86-й, были преподаватели-маразматики, писали доносы, анонимки во все инстанции чуть что.

Сегодня изменилась в лучшую сторону общая социальная ситуация. Допустим, был ректор Лахин, он всегда боялся понедельника – обязательно в понедельник из обкома ему передавали какие-нибудь анонимки. И при Кокореве это еще было. На него было три публикации в «Правде», что он-де ведет неправильную кадровую политику, в том числе из-за меня, но Евгений Михайлович выстоял.

И наставление военной переводчицы Татьяны Александровны Снегиревой жить отстраненно, смотреть на все со стороны помогало мне комфортно себя чувствовать.

Если я вижу маразм на собрании, я не стану влезать, понимая, что здесь я ничего не улучшу, и в какое-то время принял для себя решение, что я больше на них не ходок. Вот так я отстранился.

Конечно, статус вуза изменился. В начале 90-х появились новые возможности, ушла цензура. Вот смотрите, я послал в Хабаровск статью, где была сноска на книгу Ефима Эткинда «Поэзия и перевод», в которой не было ни слова о политике. Но Эткинд помогал Солженицыну прятать «Архипелаг», его лишили степени доктора, звания профессора и выдавили из страны, ну и он стал преподавать в Сорбонне. И статья не прошла – ну не маразм ли?

Книги изымались и уничтожались. Костры Германии – разве это не то же самое? Библиотекарши должны были сдавать в КГБ титульные листы книг с печатью, что они их уничтожили. Но библиотекари были умные, листы отрывали, а книги отдавали мне; у меня много таких книг, в том числе и Эткинда. В те же годы кто-нибудь сдавал запрещенные книги в букинистику, они проходили там незамеченными, я и их прикупал.

Отношение общества к ученым? Не знаю, не могу пожаловаться, что к ученым, вузовским преподавателям плохо относятся. Нет, в Магадане они достаточно уважаемые люди. Были статейки в разных газетах, но это была борьба людей, которые хотели места заполучить, руководящие должности в нашем же университете…

Автор: Андрей Гришин, Алексей Гарипов

  • avatar
  • .
  • +12

3 комментария

avatar
– О качестве жизни ученых, кстати. Сколько получали? Адекватна ли была зарплата рыночным ценам?

– Зарплата была низкой. Жили надеждами. У нас семья маленькая, нам с женой хватало. Без шика, без богатства, но получали так, чтобы скромно прожить от зарплаты до зарплаты.
Карман Карманыч правду говорит
  • stvu
  • 0
avatar
Говори, если есть что сказать. А то какаху кинул — и в кусты.
avatar
А то какаху кинул — и в кусты.
Добро пожаловать на Магспейс
Ага, Ага, а мне потом вместе с Александром отдуваться. Ничего не хотел сказать. Рифму люблю просто — Роман-Карман
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.